В JAMA Network Open вышел анализ данных шотландского когортного проекта Growing Up in Scotland: за одними и теми же детьми наблюдали с пяти до пятнадцати лет. В выборку на старте вошли 3786 пятилетних, к десяти годам остались 3126 участников, к пятнадцати — 2598. Главный результат: количество часов у экрана само по себе почти не предсказывает эмоциональные и поведенческие трудности. Устойчивое исключение одно — видеоигры дольше пяти часов в день у 15-летних.
Психологическое состояние измеряли опросником сильных сторон и трудностей (SDQ), который на каждом этапе заполняли родители. Сумма по четырём шкалам — эмоции, поведение, гиперактивность, отношения со сверстниками — от 14 баллов считалась повышенной, показатель просоциальности ниже 8 — пониженным. Доля детей с повышенным баллом трудностей почти не менялась с возрастом: 10,9% в пять лет, 12,1% в десять, 12,2% в пятнадцать.Экранное время считали только вне школьных часов. В пять и десять лет о нём сообщали родители, в пятнадцать подростки отвечали сами и отдельно оценивали телевизор с видео, игры и соцсети с мессенджерами.
Медиана — два часа в день у пятилетних и три часа у десятилетних. Доля тех, кто сидел у экрана три часа и дольше, выросла с 25% в пять лет до 52,4% в десять, а по играм — с 1,7% в пять лет до 21,1% в пятнадцать. К пятнадцати годам 28,4% участников проводили в соцсетях и мессенджерах три часа в день и больше. Ни в пять, ни в десять лет общее экранное время с повышенным баллом трудностей связано не было.
В пятнадцать картина распалась по типам занятий. У подростков, игравших пять часов и дольше, шансы попасть в группу с повышенным баллом оказались в 2,6 раза выше, чем у игравших меньше часа (отношение шансов 2,61; 95% ДИ 1,49–4,57); поправка на множественные сравнения этот результат не убрала. Соцсети и мессенджеры дали противоположное направление: при использовании от часа до двух шансы были почти вдвое ниже (0,57; 0,39–0,84). В самой работе к этому призывают относиться осторожно: расхождение между двумя типами моделей похоже на пороговый эффект у клинической границы, а подростки, почти не заходящие в соцсети, могут отличаться от сверстников и по другим причинам — обратная причинность здесь не исключена.
Отдельно проверяли, тянется ли ранняя привычка за ребёнком. У тех, кто в пять лет проводил у экрана пять и более часов, шансы на повышенный балл трудностей к десяти годам были в 2,7 раза выше (2,68; 1,25–5,76). К пятнадцати эта связь исчезла — и пропала в проверочных расчётах: при более строгих порогах, при делении экранного времени на квартили и при отказе от весов. В самой многочасовой группе к десяти годам оставалось 119 детей, из них 29 с повышенным баллом.
Отличие от многих прежних работ — набор поправок. В модели заложили доход семьи, индекс депривации по месту жительства, образование и занятость матери, число братьев и сестёр, здоровье родителей, результаты когнитивных тестов, уровень бытового хаоса дома и отдельно — тепло и конфликтность в отношениях родителя с ребёнком. Когда оценки отношений из моделей убирали, связь высокого экранного времени с баллом трудностей в пять лет становилась заметной и значимой, то же происходило с соцсетями в пятнадцать. Именно отсутствие таких поправок, по версии авторов анализа, объясняет часть эффектов в более ранних одномоментных исследованиях.
Профессор психологии и научной коммуникации университета Бат-Спа, описал ту же закономерность: видимые корреляции между экранами и негативными исходами слабеют или исчезают, когда в расчёт берут посторонние факторы, потому что экранное время не существует в вакууме и само зависит от семейной и социальной обстановки. Он же предупредил, что данные собраны с 2009 по 2020 год, до пандемии, а технологии за это время ушли далеко вперёд.
Эту оговорку эксперты повторяли чаще всего. Учёные из австралийского Kids Research Institute отметили, что претензий к методике у них нет, но описанное в статье раннее детство больше не существует: участникам было пять лет в 2009 году, iPhone продавался всего два года и в руках родителей встречался редко, iPad ещё не выпустили. По сути, речь идёт о влиянии телевизора и игровых приставок, а не смартфонов и планшетов, спроектированных так, чтобы удерживать внимание как можно дольше.
Сегодняшние пятилетние проводят время на видеохостингах и стриминговых сервисах, где ролики подбирает алгоритм, настроенный на время просмотра, а не на пользу для развития, и общий объём экранного времени у них заметно выше, чем у детей 2010 года. Исследователи из Сиднейского университета обратили внимание на слабое место всех подобных работ — экранное время в них указывают сами родители и подростки, а такие оценки ненадёжны; при этом, по их словам, утверждения о серьёзном вреде технологий для психики остаются преждевременными. Следующий шаг — собирать данные о том, что именно ребёнок делает у экрана и в чьей компании, а также чем он не занимается в это время: живым общением, движением, играми в среде, которая задействует все органы чувств.
Нормы, построенные только на количестве часов, вряд ли влияют на психосоциальное развитие и рискуют не заметить полезных сторон — общения со сверстниками, учёбы, доступа к информации. Сейчас ВОЗ советует не более часа экранного времени в день для детей младше пяти лет; Австралия ограничила соцсети для подростков до 16; британские рекомендации для дошкольников сместились к качеству контента, совместному просмотру и безопасным заменам. Ограничения перечислены и в самой работе: содержание просмотренного не учитывалось вовсе, 95–96% выборки составили белые дети, семьи из самых бедных районов чаще выпадали из наблюдения, а в группах с самым высоким потреблением участников было мало — в пять лет пять и более часов в играх проводили 13 детей.
